БОГ ИЗ МАШИНЫ

Когда-то роль роботов в жизни человечества ограничивалась тремя законами робототехники Айзека Азимова. Сегодня ситуация не то что усложнилась – к ней добавилось столько дополнительных плоскостей, что связь между кибернетикой и реальностью, а если копнуть глубже – и искусством, стала отдельным предметом изучения. Куратор Владислав Слудский рассуждает об искусственном разуме на грани арта и робототехники.



  

Человека всегда интересовало создание человекоподобий. Связь человека и робота имеет под собой однозначно антропоморфную основу – мы отождествляли себя с животными и силами природы не одно тысячелетие. Часто причиной подобного сравнения были некие способности, выделяющие человека на фоне его соплеменников: прекрасный всадник – значит, кентавр, ловкий и хитрый – значит, условно, человек-лиса. Илон Маск утверждает, что все мы – уже киборги, потому что без iPhone ты как будто не до конца человек. Можно провести несколько смешных параллелей с Древним Египтом – сфинксы, фараоны, кошки. Или, например, мифология Древней Греции. История про Икара и Дедала – чем не сказка о технологии, которая делала одних людей сильнее других? Надо понимать, что с приходом массовой кибернетики определенные группы людей резко станут гораздо эффективнее других. Тут-то и появляется риск настоящей социальной стратификации, неофеодализма и тотальной централизации власти. А если вспомнить про комиксы и истории супергероев, то можно все это аккуратно упаковать в вывод, что человек всегда стремится к пределам своего воображения. Мы хотим думать о себе за пределами наших физических возможностей, и миф разрешает игнорировать эти границы.



  
Untitled-2.jpg

Honda, “ASIMO” (2000)



  

Человек придумывает роботов – созданий, изначально превосходящих людей по вычислительным возможностям, но значительно (и, возможно, навсегда) отстающих в способности мыслить и сопереживать. При этом нельзя сказать, что роботы не способны сопереживать вообще. Думаю, что сегодня мы не можем предсказать развитие искусственного интеллекта с такой точностью, чтобы давать этому какие-то оценки сейчас. До недавнего времени мы думали, что животные не способны на обиду или сопереживание, а исследования показывают, что некоторые виды макак способны осознавать случаи несправедливости. Был эксперимент, где двум обезьянам в клетках предлагали выполнять простые действия за поощрение. В случае успеха одной давали огурец (который они терпеть не могут), а другой – виноград (который они любят). Макака с огурцом швыряет его в лицо подающему, потому что чувствует себя обманутой. Что в сущности значит, что мы сильно недооценили эмоциональные способности наших давних соседей. Тем временем алгоритмы становятся все сложнее и нельзя отрицать, что лучшие умы мира прямо сейчас трудятся над какими-нибудь биороботами. Мы уже знаем, как посылать сигнал в нейронную систему, и знаем, как работают нейросети. Соединить эти две технологии – и кто знает, может, мы и пропишем код для эмоции у роботов? У технологии есть на это запрос, потому что если предположить, что мы научимся (и довольно скоро) копировать наш мозг на жесткий диск – технически это будет означать бессмертие. Вот только ты не почувствуешь запах моря и искупаться в нем не сможешь, потому что у тебя нет тела, рецепторов и кожи.



cao-fei-cosplay-housebreaker.jpg

Чао Фей, «Housebreaker» / Cao Fei, “Housebreaker” (2004)


Сегодня этическое поле выросло до размеров за границами нашего вида, то есть это межвидовая этика. Распространится ли она на роботов – это большой вопрос. Можно ли, скажем, унижать Siri?


Есть движение от робота в направлении андроида, а от андроида – к геминоиду Хироши Ишигуро. Кажется, что все эти три состояния завязаны на старом добром страхе смерти (Шопенгауэр передает привет!). Часто художественные реакции и резкое развитие технологий связаны с отношением той или иной культуры к смерти – вспомните Ницше, который постулирует смерть Бога (в постмодерне все мы смертны). Уже через тридцать лет с конвейера сходит Tin Lizzie – первый Ford Model Т, индустриализация становится главным культурным доменом нескольких поколений, а общество потребления и индивидуализма заливает свой мощный фундамент. Если я умру и за этим ничего нет, то, пожалуй, надо пожить на всю катушку – говорит нам общественное мнение. Мы знаем, что мы умрем, и поэтому просыпаемся по утрам и продолжаем жить – это такой блиц от Шопенгауэра. Искусство как маркер присутствия и какой-то символический отпечаток приходит в массовое сознание архаических племен в то же время, когда увеличивается часть головного мозга, отвечающая за воображение и декодировку символов. Умение читать визуальную информацию – вообще, одна из причин, почему мы выжили как вид. То есть желание оставить след и осознание своей конечности (что приходит, разумеется, позже, но осознается через ритуализацию смерти даже тогда) и делает нас людьми. В эволюционном смысле – мы стали разумными в день, когда нацарапали на стене пещеры первые рисунки из желания оставить какой-то отпечаток своей идентичности.

Теперь про роботов. Конечно, это, в первую очередь, проблема этическая и достаточно очевидная уже сегодня. Если мы близки к открытию искусственного интеллекта (первая ступень теста Тьюринга пройдена, так что можно считать, что достаточно близки, по разным оценкам – в ближайшие двадцать лет), то вскоре нам придется понять этические границы нашего отношения к этому искусственному интеллекту. Философ Питер Зингер в своем интервью Лоуренсу Крауссу рассказывает, что этика – это величина эволюционная и, собственно, для формирования общества основополагающая. Сначала этика распространилась в общинах, потом в племенах, далее у нас уже нации и цивилизации. Последней вишенкой на торте становится наша борьба за права животных – этическое поле выросло до размеров за границами нашего вида, то есть это межвидовая этика. Распространится ли она на роботов – это большой вопрос. Можно ли, скажем, унижать Siri?


001.jpg

Хироши Ишигуро, «Geminoid» / Hiroshi Ishiguro, “Geminoid” (2006) 

 

Видимая точка отсчета развития кибернетики от робота как сугубо функционального устройства для работы, например, во вредных средах и на тяжелых производствах, до внешне идентичного человеку андроида – это еще и наше разочарование в футуристических мечтах ХХ века. Тогда мы хотели покорять Марс, но, как ловко подметил Рэй Брэдбери, «человечеству дали возможность бороздить космос, но оно хочет заниматься потреблением: пить пиво и смотреть сериалы». И задачи производственные, модернистские сменились задачами эстетическими, завязанными на экономике сервисов. Поэтому сегодня наше сознание хочет воспринимать робота не через символику рабочего фабрики по машиностроению, а скорее через образ хорошо сделанного помощника по дому. Все-таки кибернетика – это именно робот как часть организма общества, это что-то, находящееся рядом каждый день, а не какой-то абстрактный механизм, который собирает твой электромобиль. Один из ранних киберпанков от искусства Нам Джун Пайк, кстати, удивительно точно нащупал эту эстетику, его скульптуры – это вылитый ASIMO, а разница между ними минимум лет пятнадцать. Мне нравится, что работы Пайка не выражают никакой угрозы по отношению к человеку. В его работах чувствуется скорее укутывающее спокойствие, дружелюбие и радость от взаимодействия с таким необычным и интересным субъектом, как робот. В общем-то, это готовая завязка сценария любого фильма ужасов.



   
Untitled-1.jpg

Нам Джун Пайк, «Li Tai Pо» / Nam June Paik, “Li Tai Po” (1987)



 

   

Все искусство до ХХ века было вдохновлено природой или человеком (но человеком как частью природы, как, скажем, у греков). Потом мы построили города. Сравнительно недавно мы переехали в урбанизированные центры, где вдохновляться природой искусство уже не может, да и для общества пропало это очарование, потому что мы рационализировали природу. Отсюда, как кажется, такая вариативность – искусство как бы закапывается в себя, в том числе и через технологии. И нет никакой природы. Природа – это миф, и мы уже давно существуем вне природы. Философ Славой Жижек правильно поставил вопрос – как теперь найти поэзию во всем этом бетоне и мусоре? Думаю, вскоре искусство обретет возможность показать свое новое великолепие вне физической формы. Виртуальная реальность уже тут, и в мире есть с десяток реализованных проектов, где искусство использует каналы коммуникации через VR. Даже такой великий практик телесности, как Марина Абрамович, сделал перфоманс о глобальном потеплении, надев очки виртуальной реальности. Роботу сегодня совершенно не обязательно быть материально существующим 3D-объектом. Объект в искусстве вообще умирает через диджитализацию и технологии, скоро физическая оболочка будет в принципе не нужна, важен будет только акт. Мне, например, интересно, если Павленский объединится с Anonymous и они устроят хакерскую атаку на Белый дом в качестве метафоры борьбы с имперской вертикалью – можно ли будет считать это художественным актом? Думаю, с ростом технологий и использованием этих технологий низовой гражданской инициативой мы все однажды можем проснуться в совершенно другом мире, где коммуникация происходит не сверху вниз (власть – человек), а горизонтально (человек – человек). Было бы круто. Что касается сохранения и коллекционирования в диджитал-пространстве – сейчас над этим думают как стартаперы из Силиконовой долины, так и институции, взаимодействующие, скажем, с видеоартом. Правила будут примерно те же, но нужен технический специалист, который следит за обновлениями программного обеспечения работы, копирует результат на облако в случае, если это видео, и в целом не позволяет технологическому прогрессу «съесть» контент произведения. Есть даже программы, которые обманывают старый софт, заставляя работу «думать», что она все еще функционирует на старом оборудовании.



 
 
Untitled-3.jpg

Очки виртуальной реальности «Oculus Rift» / “Oculus Rift” virtual reality headset (2016)

 

Робототехника и кибернетика как новая идентичность – важная часть современного мира и, безусловно, современного искусства. Я прослушал в свое время целую серию лекций, посвященных влиянию виртуального на реальное. Если еще недавно конструкция виртуального создавалась на основе реального, то сейчас культура реагирует уже наоборот – она черпает из виртуального и переносит в раздел реального. Например, Чао Фей, которая расхаживает по Гуанчжоу в костюмах своих аватаров. Или Эдуардо Кац – создатель генетически модифицированного кролика, который светится в темноте. Вспомним польского художника Кшиштофа Водижко и его работу Dis-Armor 1999 года, где на рюкзак проецируются глаза человека, который его надел. В Японии есть целые субкультуры (или со-культуры, как это принято говорить сейчас), которые проживают жизнь в качестве своих собственных аватаров. То есть сейчас мы не просто наблюдаем за тем, как человек влияет на виртуальную реальность, а видим конкретные примеры того, что виртуальная реальность уже формирует нашу. Например, Мику Хацунэ – это японская девочка, которой нет, это голограмма, которая собирает стадионы фанатов по всему миру. Замечательный художник Пьер Юиг вместе с другим художником Филипом Паррено за 46 тысяч йен приобрели у японского агентства права на персонаж манги – рисованную девушку ЭннЛи. Есть серия работ и видеоарт, посвященный этому персонажу, – и я много лет встречаю ее на самых значимых выставках мира. Кроме того, Юиг еще включил в свою тотальную инсталляцию для Projekte Münster в 2017 приложение, которое достраивает картину реальности и добавляет в нее различные глитчи в режиме реального времени – причем делает это во взаимосвязи с размножением бактерий и клеток в специальном инкубаторе, находящемся в том же пространстве. Так Юиг соединяет видимое и невидимое и делает это через технологию. Задумайтесь – сегодня существуют даже прецеденты судебных дел, открытых по показаниям виртуальных игроков из симулятора жизни Second Life. Во всем этом очень сложно найти начало и конец «человека» в том виде, в котором мы привыкли о себе думать. Эти границы размываются, и очень быстро. Уже сейчас есть много способов улучшить себя технологически. Но отделение человека от идентификаций – это то, чем занимается постмодерн. В архаичных структурах у человека не было выбора – все идентификации были заданы сверху. Родился ты мальчиком с темным цветом кожи в исламской семье, так и умрешь. А сейчас эта и любая другая деталь, черта, характеристика – это выбор, и он наш. Существует два взгляда на свободу: свобода для – freedom for, и свобода от – liberty from. Либералы пошли по второму пути, а за ними и большая часть развивающихся стран. У нас больше нет каких-то общих сверхзадач – наша реальность дефрагментирована, в ней нет каких-то фундаментальных идентичностей. Последнее, что делим все мы, – это идентичность человека. Перефразируя одного профессора МГУ, который слишком увлекся политикой, – мы все люди, но с развитием кибернетики изменится и это.



  
After ALife Ahead _ Pierre Huyghe _ Esther Schipper.jpg

Пьер Юиг, «After ALife Ahead» / Pierre Huyghe, “After ALife Ahead” (2017) 



 

У восточной и западной философии фундаментально разное понимание идентичности. В буддизме, например, нормально менять пол – для этой культуры это древнейшая парадигма. Ты начинаешься с души, а не с тела. В западной философии это скорее вопросы распада и потери определенной идентичности, что отнюдь не значит отсутствие новой или процесса ее построения. Поэтому в Японии сейчас все так кипит и процветает, для них телесность – это не что-то цельное. Ее даже можно моделировать. Если отрубить нам палец, нас станет меньше? А если руку и ногу? Где вообще начинаешься «ты»? Мне кажется, в Азии душу не соотносят с телесностью, поэтому искусственный интеллект не разрушает общий базис души – иначе говоря, восточной философии легче принять, что у робота есть душа. Но это очень спорное мнение, конечно.


krzysztof-wodiczko-dis-armor-1999-2001-fact-liverpool-as-part-of-the-liverpoolbiennial-through-october.jpeg

Кшиштоф Водижко, «Dis-Armor» / Krzysztof Wodiczko, “Dis-Armor” (1999)


Мне кажется, должно пройти еще время перед тем, как накопится критическая масса работ на тему робототехники и ее связи с искусством, а музейные коллекции начнут включать эти работы в свои фонды. Даже диджитал-арт пока плохо понимают, и в этом смысле это роднит его с импрессионизмом – ситуацией, когда группа художников, создавших невероятный язык творчества, не была услышана современниками и только к концу своего поколения получила признание. Похожая ситуация с теми, кто экспериментировал с видео в 30-х, 40-х, 50-х, 60-х и позже. В данной ситуации нельзя не поймать всех нас на некотором плутовстве. Все-таки настоящее искусство робототехники только проклевывается. Все, что мы знаем на сегодняшний день, – еще очень «физическое». Оно нуждается в старом языке, в оболочке, в контексте. Если бы настоящее искусство вошло во взаимодействие с робототехникой, это был бы какой-то код, понятный только роботу, – а мы стояли бы в стороне и наблюдали бы, ничего не понимая.

 
Untitled-6.jpg

Нам Джун Пайк, «Watchdog II» / Nam June Paik, “Watchdog II” (1997)